April 15th, 2012

Жила-была одна Россия

Просмотрел "никоносный" фильм Андрея Смирнова «Жила-была одна баба» («Закрытый показ» Александра Гордона). Не могу сказать, что фильм понравился. Досмотрел с трудом. Конечно, как правильно заметил сначала сам Гордон, а затем главред «Литературки» Поляков – фильм как будто из 90-х. Настолько он переполнен антисоветизмом, настолько отвратительно показаны красные (и, контрапунктом – белые, но значительно менее отвратительные, чем красные) – это даже не хочется обсуждать. Сам режиссёр подтверждает свою идеологическую ангажированность, снимая все вопросы.

Но, как это иногда бывает с произведениями искусства, они выходят из-под контроля автора. И в фильме есть масса других смыслов. К примеру, примечательно показана религия и церковь. Вечно пьяный и потерянный батюшка, очевидно, сам с трудом находящий силы верить во что-то в рушащемся мире. Церковь, которая не умеет сплотить народ для борьбы с крамолой или заставить людей жить «по-божески» – а умеет только, также как и сегодня, с показной уверенностью транслировать убийственные для народа решения властей (начало войны) – причем, так же, как и сегодня, не особо веря в успех собственных слов. Во время революции батюшка лишается зрения – подобно тому, как церковь окончательно «потерялась» в окружающей реальности, и не была способна, за редкими исключениями, даже на сколько-нибудь осмысленное сопротивление своим врагам, а истово молящийся народ не проявляет никаких попыток защитить пастырей.

Первая часть фильма («старый режим») открывает нам не только совершенно ужасную и беспросветную дореволюционную жизнь русской деревни, но и говорит о том, что революция была абсолютно необходима этому миру, как глоток свежего воздуха. Вторая часть («новая жизнь») демонстрирует тяжелый и беспощадный к участникам процесс ломки этого гнусного, прогнившего мира, и процесс этот показан с такой же скрупулезностью, что и предшествующее ему состояние.

Если анализировать это произведение (и отображаемые в нём события) с позиций психоистории Ллойда Демоза, вывод очевиден: Россия была беременна революцией. Ощущение тяжести, сдавленности, невыносимости бытия – и выход в кровавых родах. Финальная сцена с потопом очевидно отсылает зрителя к фетальному переживанию отхождения вод. Роды, надо понимать, событие по определению кровавое и малоэстетичное. Но они необходимы – и неизбежны. Поэтому, к слову, не допустить революции – все равно, что не допустить родов; это может получиться – но результатом будет смерть не только ребенка (нового, революционного мира), но и матери – то есть страны, которую от революции пытаются уберечь.

Говорить, что этот фильм о любви – думаю, не вполне верно. Он даже не о поиске любви – он о невозможности любви, уж не знаю, вообще или в определенный исторический момент. Главная героиня не заслуживает любви – поскольку представления не имеет о том, что это такое. В определенный момент в ней просыпается нечто похожее на любовь; но выглядит это даже не как вознаграждение за пережитые страдания (так было бы, будь у фильма иной финал) – а как насмешка судьбы.

Участники обсуждения, включая режиссёра, несколько раз обращались к теме современности фильма. Сегодня наша страна переживает похожее состояние – Россия вновь беременна революцией. Почти физическое ощущение духоты, накапливаемая в обществе тревожность, разряжающаяся искрами порой немотивированной агрессии, эсхатологические веяния – ситуация идентична той, что была сто лет назад. В мозаике не хватает одной детали – мировой войны. Она, думаю, не за горами. И в этот предгрозовой период, и тем более в предстоящем в ближайшее время круговороте событий, крайне важно остаться человеком. И, в отличие от главной героини фильма, помнить о любви.